Катя и Арман познакомились в университете. Она — из Омска, он — из Алматы. Им казалось, что между ними нет никаких барьеров: оба получили хорошее образование, любят путешествовать и одинаково смеются над одними и теми же фильмами. Но через год совместной жизни в Москве выяснилось, что общие интересы не спасают, если на уровне привычек всё разное — от отношения к родственникам до того, как накрывать на стол.
Катя привыкла, что в её семье обо всём говорили прямо — и радостях, и обидах, и даже о том, кто как себя ведёт за праздничным столом. Арман же, напротив, вырос в семье, где открытые разговоры считались проявлением неуважения: зачем выносить сор из избы, если можно промолчать. Она ждала, что он будет помогать на кухне, а он — что она будет встречать его ужином, как делала его мать. Каждый спор заканчивался одной и той же фразой: "У нас так не принято". И оба не понимали, что спорят не о привычках, а о картине мира.
На одной кухне начали сталкиваться два мира. Для Кати "праздник" — это шум, гости, тосты и застолье до полуночи. Для Армана — тихий вечер вдвоём и никаких длинных посиделок. Когда он впервые предложил отметить Новый год без гостей, Катя восприняла это как личное оскорбление: "Значит, я недостойна твоих родственников?" А он искренне не понимал, что плохого в спокойном вечере вдвоём.
Постепенно мелкие недоразумения переросли в хроническое раздражение. Катя обижалась, что он не звонит её родителям. Арман не понимал, зачем она обсуждает с подругами их ссоры. Катя считала, что "настоящие семьи" делают всё вместе, а Арман — что уважение проявляется через пространство и молчание.
Однажды, после очередного конфликта из-за борща (он варил без свеклы, как учили дома, а она — с зажаркой и уксусом), Катя разрыдалась: "Ты не уважаешь мою семью". Он ответил: "А ты — мою". И вдруг оба осознали, что ссорятся не из-за рецепта, а из-за чувства, будто их способ жить отвергают.
На выставке графических новелл "КультМиксы", открывшейся в Еврейском музее и Центре толерантности, одна из историй — "Выход" — рассказывает о парне, который смеялся над соседом за то, что тот ест рис с далом, а потом сам оказался чужаком в другой стране. Именно эту историю вспомнила Анна Макарчук, директор Центра толерантности, когда объясняла, как этноцентризм проявляется в личной жизни.
"Этноцентризм — это когда своя культура кажется образцом, а всё остальное выглядит странным или неправильным", — пояснила Анна Макарчук.
По её словам, этноцентризм не ограничивается отношениями между народами — он присутствует в каждой семье, где есть два разных опыта, две традиции, два "правильных" способа.
"Когда супруги ругаются из-за борща или того, как ставить обувь в прихожей, они на самом деле борются за признание своей нормы. Это не мелочи, это маркеры идентичности", — добавила эксперт.
Российский психолог, семейный терапевт и обозреватель Елена Гаврилова считает, что бытовые споры между партнёрами — это проявление глубинного механизма защиты личности.
"Когда партнёр делает что-то иначе, мозг считывает угрозу: если его способ правильный, значит, мой — нет. Значит, моя семья ошибалась. Поэтому мы так яростно защищаем свои привычки — через них мы защищаем себя", — отметила Елена Гаврилова.
Она поясняет, что подобные конфликты особенно часто встречаются в смешанных браках — не только межнациональных, но и "межсемейных": когда один вырос в традиции экономии и порядка, а другой — в свободе и щедрости. Для одного "экономить" значит заботиться, для другого — ограничивать. Оба правы, но оба не видят, что спорят о разных ценностях.
"Партнёры должны понимать: договорённость не отменяет различий, она их признаёт. Любовь не стирает культурные различия, она учит жить с ними", — сказала Гаврилова.
Второй эксперт, российский психолог и обозреватель Андрей Сафронов, отмечает, что этноцентризм часто маскируется под "здравый смысл".
"Нам кажется, что наши представления о правильном — универсальны. Мы не осознаём, что большинство из них — просто продукт привычки", — сказал Андрей Сафронов.
По его словам, этноцентризм подпитывается страхом потерять контроль. "Если партнёр делает что-то по-другому, мозг воспринимает это как хаос. Поэтому многим проще доказать, что "так неправильно”, чем признать, что есть несколько вариантов нормы".
Он предлагает простое упражнение: заметить в течение дня три вещи, которые вызывают раздражение в поведении партнёра, и попробовать понять, откуда они. Чаще всего оказывается, что за "неправильным" стоит история семьи, детства, культурного опыта.
"Настоящая близость начинается там, где заканчивается борьба за "правильность”", — подчеркнул Сафронов.
Признать, что нормы не универсальны.
Понять, что есть десятки "правильных" способов жить — варить борщ, праздновать, воспитывать детей. Каждый из них работает в своей системе координат.
Заменить спор на диалог.
Вместо вопроса "кто прав?" задать другой: "как нам обоим будет комфортно?" Катя и Арман договорились праздновать по очереди — один год с её семьёй, другой — с его.
Создавать новые традиции.
Не только сохранять своё, но и придумывать "наше". Не мамин борщ и не бабушкин, а собственный рецепт, в котором есть место для обоих.
Учиться говорить без оценки.
Фразы вроде "Ты делаешь неправильно" стоит заменить на "У нас дома было по-другому". Это простое смещение формулировки снижает напряжение.
Развивать эмпатию.
Попробовать "примерить" чужой опыт: понять, почему для партнёра его способ важен. Иногда привычка — это не упрямство, а память о доме.
Прошло пять лет. Катя и Арман по-прежнему спорят — но уже смеясь. В холодильнике у них две кастрюли борща: "по-омски" и "по-алматински". Дети любят оба, хотя к третьему — "по-бабушкиному" — пока относятся настороженно. Новый год они встречают вдвоём, а через пару дней зовут друзей: компромисс, который стал традицией.
Теперь Катя говорит, что их семья — это "маленький культурный проект". А Арман смеётся, что научился ценить её шумные застолья, хоть всё ещё не умеет произносить тосты.
Иногда любовь — это не умение понимать друг друга, а готовность признать, что мир можно устроить по-разному, и всё равно остаться рядом.